Кавказское сотрудничество

 
20.12.2014

«Этнос и политика на Северном Кавказе: методология исследования»

Хотя «парад суверенитетов» остался в прошлом, деполитизации этнического разнообразия в России не произошло. Мы наблюдаем массовые мобилизации под «этническими» лозунгами, проявления социального протеста, окрашенные в этнические тона, влиятельные публичные дискурсы, оперирующие этническими категориями.

Этническое разнообразие проблематизируется в контексте политической целостности страны и гражданского единства. Полемика как о русском национализме, так и о национализмах вообще, оказывается одной из центральных в публичной политике. В ходе предвыборной кампании по выборам президента в 2012 г. Владимир Путин придал этой теме приоритет: в ряду его программных статей текст «Россия: национальный вопрос» был опубликован первым после вводной статьи «Россия сосредотачивается».

Возникшие в прошлом конфликты, маркируемые как межэтнические, например, осетино-ингушский, успешно заморожены, но так и не получили разрешения. Хотя они не оказывают непосредственного влияния на государственную политику (в том числе и потому что сфера принятия политических решений в большой мере автономна от сферы массовых настроений и общественных дискуссий), но сохраняют свое значение как фактор общественной жизни; влияют не столько на то, какие политические решения принимаются, но на то, какие решения не могут быть приняты.

Само «этническое» переживает трансформацию, вступая в динамичные процессы соперничества и симбиоза с другими идентификациями – религиозной или региональной, – и это приобретает политические последствия в виде прозелитизма политического ислама под лозунгами снятия этнических противоречий внутри единой уммы или в виде «антимигрантских» мобилизаций.

Во всех этих процессах можно обнаружить признаки политической манипуляции, однако это не делает менее актуальным вопрос, почему предметом манипуляции оказывается именно «национальный вопрос», то есть, в конечном счете, наличие этнического, конфессионального и культурного разнообразия в России.

«Этничность» вездесущая и неуловимая

Итак, «этническое» описывается как политическая проблема. Однако локализовать, определить эту проблему оказывается затруднительно. «Этническое» оказывается везде – и нигде.

Под общей категорией «межэтнических отношений» может скрываться множество разных явлений. Например, легкий (или наоборот сложный) доступ к рабочим местам или государственным должностям для лиц, принадлежащих к тому или иному этносу. Массовые протестные акции. Особенности правоприменительной практики при расследовании уголовных дел. Споры о статусе муниципальных образований или частей муниципальных образований. Полемика об историческом прошлом, которая в свою очередь, может иметь академический (конференции, научные издания, защита диссертаций) или профанный (споры в социальных сетях) характер. Образовательная и культурная политика: какие языки изучаются в школах и в каком объеме, обязательно ли их изучение; репертуар театров, содержание музейных экспозиций. Состав и род досуга студенческих компаний. Заметки публицистов. Этническая принадлежность руководителей региональных федераций единоборств. Этот список может ограничить лишь воображение, и, вероятно, при любом воображении он будет неполон.

Эта вездесущность неизбежна. Темы этничности и национализма получила столь большое развитие в общественных науках именно потому, что затрагивают сердцевину nation-state, ключевой политической организации современного мира. Коль скоро сувереном вместо монарха стал народ, этот народ необходимо определить. Каким бы ни было это определение, оно будет предполагать не только включение, но и исключение: одни категории будут включены в состав граждан, другие – исключены. С этой точки зрения аналитически бесплодным оказывается противопоставление «гражданского» и «этнического» национализма.[1] Ни один из них не предполагает «гражданства для человечества», и каждый требует лояльности вплоть до самопожертвования, устанавливает один или несколько государственных языков, проводит ту или иную культурную политику.

Было бы ошибкой считать nation-state лишь культурным проектом. Хотя есть немало примеров того, как движение интеллектуалов за изучение родного языка и культуры через несколько тактов порождает национализм как политический проект, а вслед за этим рождается и национальное государство, само это государство характеризуется не только тем, что в нем, по остроумному выражению Макса Вайнрайха, диалект становится языком, приобретя армию и флот. Это государство предполагает гражданство как устойчивую систему связей между индивидом и аппаратом,[2] а также то что Майкл Манн назвал инфраструктурной властью, создаваемой взаимопроникновением государства и общества.[3] Nation-state универсально в том отношении, что ему – в пределе – есть дело до любых сфер жизни его граждан.

Поэтому «этническое» имеет выход на множество проблемных областей. Стычки молодежных группировок делают актуальной дискуссию о качестве полиции и о политике охраны правопорядка. Недовольство мигрантами ставит вопросы о политике на рынке труда, об организации жилищно-коммунального хозяйства. Самозахваты земли, проходящие под этническими лозунгами, ставят вопрос о системе землевладения и землепользования. Вытеснение с земли и с рынка мелких фермеров крупными агрохолдингами может описываться как социальная проблема в этнически однородном регионе и как «межнациональная» - в регионе этнически неоднородном, притом, что оно, в конечном счете, может быть связано с федеральной и региональной политикой в отношении сельскохозяйственных кредитов и субсидий, которая вовсе не имела в виду никакого «этнокультурного» содержания.

Однако «разбирая», «распределяя» этническое между «неэтническими» проблемными областями, можно утратить сам предмет анализа. Отечественным общественным наукам в частности и вообще нашей привычке «мыслить о социальном» марксизм оставил в наследие свою диалектику «формы» и «содержания», «идеального» и «материального». Есть сильный соблазн рассуждать о «социальном протесте в этнических формах» по аналогии с памятным еще с советских учебников по истории средневековья «социальном протесте в религиозных формах». Кстати, именно в этих категориях российская и западная либеральная журналистика подчас описывает северокавказский терроризм: молодые люди не могут терпеть коррупцию, поэтому отпускают бороду и уходят в лес. Есть еще более сильный соблазн обнаружить «материальный интерес» за «идеальной» сферой обсуждения этнических «прав» и «интересов», сведя эту сферу к политическим манипуляциям. Соблазнам сопротивляется сам материал. Например, этнические активисты, добиваясь исключения своего села из состава города, осознают, что социальные проблемы села в случае их успеха могут и усугубиться – скорая помощь поедет не из близкой городской, а из дальней районной больницы. Этнические предприниматели сплошь и рядом оказываются бессребренниками, которым их деятельность в материальном плане приносит лишь потери.

Не приносит облегчения и своеобразная «экстракция» этнического из хаоса иных проблемных областей, объявление его отдельной, относительно автономной сферой наряду с «экономикой», «политикой», «здравоохранением» и проч. В смысле бюрократическом такая интеллектуальная операция, по-видимому, неизбежна в силу законов работы государственного аппарата. Но в аналитическом смысле она малоценна, поскольку ограничивает сферу этнического, в сущности, культурной политикой и идеологическими дискуссиями. А значит, множество областей, в которых проявляет себя этническое, просто выпадают из рассмотрения.

Полемика и борьба как часть исследовательской проблемы

Советская традиция рассуждения об «этническом» и сейчас сохраняет силу. В современных школьных учебниках по обществоведению содержится, по сути, то же определение национальности, что дал ей в свое время еще И.В. Сталин: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры».[4]

В силу этой традиции и исследователи, и администраторы, и журналисты, и сами этнические активисты склонны рассматривать этнические группы в качестве объективно существующих сущностей, обладающих собственной волей, интересами и способностью к целеполаганию. Собственно научная полемика с этим взглядом[5] оказывается не слишком результативной, если оценивать как эта полемика повлияла на устоявшуюся привычку «мыслить об этническом». Современная Россия имеет дело с советским наследием «институционализированной» этничности – системой разностатусных национально-административных автономий, поддерживавшейся государством этнической категоризацией, когда этническая принадлежность фиксировалась в паспорте и иных документах и могла влиять (и влияла) на перспективы образования и карьеры. А категория этноса в общественных науках не подверглась такой деконструкции, которую пережила, например, категория класса. Конструктивизм во многом остается поверхностным: изучая различные политические интерпретации «прав» и «интересов» того или иного этноса, он, в то же время редко подвергает сомнению само существование этих «прав», «интересов», «травм».

Было бы ошибкой отвергать эту традицию просто из-за ее примордиализма. «Этническое» как одна из категорий социального пространства, отличается сильно выраженными примордиальными элементами, из которых самый очевидный – язык. Примордиалистские подходы к этносу обычно расцениваются как противоположные конструктивистским, однако Роджерс Брубейкер показывает, что при определенном взгляде на «этническое» данные подходы могут выступать в качестве взаимодополняющих.[6] Отметим, что примордиальные элементы не делают этническое уникальным социальным феноменом: многие иные социальные характеристики также являются «наследуемыми», и в этом смысле примордиальными. Напрашивающийся пример – наследственная аристократия. Да и вообще институты социального воспроизводства, причем любые: от семейной репутации в горной деревушке и до престижной школы в мегаполисе, предполагают возможность передачи по наследству некоторых существенных социальных характеристик, нередко помимо сознательной воли наследника. «Унаследованный, присвоенный наследством наследник не имеет надобности выражать свою волю, т. е рассуждать, выбирать и сознательно принимать решения, чтобы делать то, что соответствует и отвечает интересам наследства, его сохранения и приумножения».[7]

В то же время нужно отметить две детали. Во-первых, говоря о примордиальных характеристиках этничности, нужно иметь в виду механизмы, которые поддерживают эти характеристики, и то, как именно эти механизмы работают. Например, в моноэтничной республике родной язык ее жителей может поддерживаться благодаря его активному использованию в общественно-политической сфере. При этом, например, этнические активисты в своих рассуждениях будут делать акцент на том, что родной язык искажается под влиянием русского. В многоэтничных республиках, где в этой сфере доминирует русский, родные языки будут поддерживаться благодаря школьной программе, а этнические активисты будут опасаться, что из-за реформ в среднем образовании эти языки вытесняются из школы и становятся все менее распространенными в семейном общении. Можно рассмотреть и иные различия: родной язык сохраняется в селе – если это село моноэтническое – и исчезает в городе и т. д. Здесь особенно важно то, что государство наряду с другими институтами и организациями играет свою роль в установлении, признании, поддержании, воспроизводстве этнических различий и этнических категорий. Подчас представая символическим «кредитором последней инстанции» даже для этнических активистов, подозревающих бюрократию в попытках ассимиляции этнических меньшинств.[8]

Во-вторых, хотя этническая категоризация как ключевой компонент институционализированной этничности в своих публичных представлениях опирается на аргументы исторической науки, этнографии, лингвистики, она все же представляет собой продукт политической борьбы. История установления советской системы этнических автономий и неразрывно связанной с ней государственно признанной системы этнических категорий это отдельная тема исследования, отлично иллюстрирующая тезисы Бурдье о символической власти. Споры о том, представляют ли чеченцы и ингуши два разных этноса или единый вайнахский народ, о включении дигорцев в состав осетинского этноса, или, например, ботлихцев в состав аварского этноса, в конечном счете, отражали политическую борьбу, опосредованную научной полемикой. Такого рода споры не ушли в прошлое. Например, накануне всероссийской переписи населения 2010 г. в Грузии активно обсуждали, что среди вариантов ответа на вопрос о национальной принадлежности, наряду с вариантом «грузины», были также варианты «мингрелы», «аджарцы» или «аджарели» и иные субэтнические группы в составе грузин. Это расценивалось как попытка раздробить единую грузинскую нацию: «представители империи, желающие навечно завладеть Грузией (Кавказом) путем "разделяй и властвуй", сформировавшихся единой нацией грузин представляют как 12 независимых наций: аджарцы, грузины, гурийцы, имеретинцы, ингилойцы, кахетинцы, лазы, мегрелы, месхи, турки-месхетинцы, рачинцы, хевсуры».[9] Другими словами, правило статистического учета было истолковано как враждебный политический акт.

Что действительно изменилось с распадом Советского Союза – государственная монополия на этническую категоризацию значительно ослабела. Демократизация общественных дискуссий, которая достигнута, в том числе, за счет резкого снижения порога доступа к средствам распространения информации (а в случае с интернетом этот порог оказался нулевым) не оставляет шансов на сколько-нибудь устойчивую монополию. Мы видим энергичную – хотя, разумеется, неравную – конкуренцию в символическом поле по поводу социальных категорий, в том числе и этнических, калейдоскоп «проектов категоризации».

Отсюда множество не только проявлений этнического – точнее, взаимодействий, в которые хотя бы одна из сторон вкладывает «этнический» смысл – но и множество полемик по поводу этих проявлений. Полемик, например, вокруг таких вопросов: присутствует ли в этом взаимодействии этнический компонент? Подлинно ли он проявлен? Справедливы ли требования, заявленные как этнические? Кого представляет тот, кто предъявляет эти требования? Есть ли у него право представителя? Какие иные компоненты есть в данном взаимодействии? Как они соотносятся с этническим? Вслед за Бруно Латуром предположим, что в этих полемиках и проявляются процессы группообразования[10] и проекты группообразования – более или менее успешные с точки зрения их способности находить и убеждать приверженцев. В этих процессах мы и рассчитываем обнаружить те механизмы, которые поддерживают политическую роль этнического.

Связи и вещи

Рискуя получить упрек в эклектичности, назовем несколько теоретических тезисов, на которые планируем опираться в исследовании. Прежде всего, мы принципиально не даем определения «этносу» и «этническому». Этническое в нашем исследовании – то, что наши респонденты считают этническим, причем мы отдаем себе отчет в том, что они могут представить самые разные трактовки этого термина. Тем лучше – где есть полемика, там можно проследить процесс группообразования.

Если конструктивизм – то радикальный. Но не в духе той «критической социологии», о которой пишет Латур, то есть не ради поиска такого объяснения ситуации, которое было бы наименее приемлемым для ее участников, и не ради разоблачения «манипуляций этнических предпринимателей». Такое разоблачение было бы лишь еще одним голосом в бесчисленных полемиках об этническом. Предлагается, во-первых, вспомнить, что первое значение глаголов to construct и construire это отнюдь не умозрительное «конструировать», но вещественное «строить». Анализ политической работы «этнического» не может ограничиваться одними построениями интеллектуалов, требуется проследить, как «этническое» строится в государственных и иных институтах, коллективных действиях, в физическом пространстве. Во-вторых, требуется последовательно реляционный способ мышления. Говоря о теоретическом наследии структурализма, Бурдье отмечает, что главный вклад этого течения заключается в применении к социальному миру реляционного способа мышления: «способа современной математики или физики, который идентифицирует реальность не с субстанциями, а со связями».[11] Этой логике отвечает и подход Брубейкера, который призывает перенести внимание с группы как «вещи-в-мире» на группу как «точку зрения на мир», с группы как законченной, ставшей сущности на групповость как подвижную характеристику тех или иных социальных отношений, группообразование как процесс, в котором различные участники осуществляют различные стратегии.

Говоря об этносе и политике на Северном Кавказе нельзя избежать обсуждения религии. Интуитивно между этническим и религиозным есть некая связь, и ее смутность хорошо отражает своеобразный термин «этноконфессиональный», вошедший если не в академическую науку, то в журналистику и политическую аналитику. Мы сознательно откажемся от попыток прояснить эту связь в этом тексте; укажем лишь, что ее неопределенность и размытость сами по себе открывают ценную для исследования ситуацию полемики. В поле могут быть обнаружены разные варианты этой связи. Так, некоторые варианты исламской проповеди делают акцент на противопоставлении этничности и веры, настаивая, что в исламская общность выше этнических делений. Ислам противопоставляется этнической традиции и в некоторых вариантах национализма. Например, это противопоставление важно для многих черкесских активистов. С другой стороны, квазиадминистративное деление имарата Кавказ с его вилайятами имеет в виду этнические или республиканские границы. Мы можем обнаружить и версии национализма, которые, наоборот, объявляют веру одной из основ этнической идентификации. Известны случаи, когда один и тот же конфликт одной из его сторон описывается в этнических категориях, а другой – в религиозных.

Нужно проследить весь спектр полемики по этим вопросам, и именно поэтому полезно не ограничивать этнос тем или иным определением, и не разносить этническое и религиозное по разным проблемным полям. Брубейкер отмечает, что реляционный взгляд на этнос как на «точку зрения на мир» позволяет уйти от дискуссии о различиях между «этносом», «нацией», «расой» - и, добавим, конфессией. Реляционная перспектива делает эти различия несущественными. Это соображение особенно ценно для российских условий, где сосуществуют, конкурируя или дополняя друг друга, разнообразные проекты социальных категоризаций и идентификаций, в той или иной мере соотнесенные с «этническим». Начиная с «общероссийской гражданской идентичности» или «дагестанской гражданской нации» и заканчивая «кавказцами», «мусульманами», «мигрантами», «казаками» и проч., если не считать «традиционных», то есть унаследованных с советской эпохи этнических идентификаций. Хотя подавляющее меньшинство этих проектов могут расцениваться как успешные – в том отношении, удалось ли их создателям обеспечить их массовое признание – все они в большей или меньшей степени участвуют в воспроизводстве «этнической» составляющей российского политического поля, влияя и на это поле в целом.

Этническое нуждается в контексте. Без этого контекста мы рискуем превратить исследование в своего рода развернутую тавтологию. Пример такой тавтологии, которая нередко ложится в основу политических рекомендаций, это объяснение «межэтнического конфликта» через «этнические стереотипы», объяснение этнического этническим. Этнос должен быть помещен в контекст иных «точек зрения на мир», иных, возможно, вовсе не связанных с «этническим» социальных категоризаций.

Рассуждая о демократизации, Чарльз Тилли делил политические сущности (entities), т. е. коллективные ответы на вопросы «кто мы?», «кто они?», на укорененные, органичные (embedded) и отвлеченные (detached).[12] Четкой границы между двумя видами сущностей нет, это два полюса, между ними располагается бесчисленное множество вариантов. От семьи, сущности предельно узкой, принадлежность к которой переживается непосредственно, до гражданства, которое требует для своего создания и поддержания сложные социальные механизмы, но охватывает огромные общности людей. Демократизация, как ее описывал Тилли, сопровождается тем, что центры координации для выдвижения коллективных политических требований постепенно сдвигаются от органичных сущностей к отвлеченным – от семей, цехов и деревень к профсоюзам и политическим партиям.[13]

Рискнем высказать предположение, что устойчивое значение в постсоветской политике «этноса» как сущности, от которой выдвигаются политические требования, связано с тем, что эта «точка зрения на мир» сочетает в себе сильные стороны органичной и отвлеченной – непосредственное переживание принадлежности и широкий охват. Подчеркнем, что социальные механизмы, обеспечивающие устойчивое функционирование «этнического» как политической сущности, в большой своей части были построены в советскую эпоху и поддерживаются до сих пор целенаправленными усилиями государства.

Однако аргумент Тилли имеет силу еще в одном отношении. Этническое как один из коллективных ответов на вопрос «кто мы?», подразумевающих выдвижение коллективных политических требований, должно быть соотнесено с иными вариантами этого ответа. Политические лидеры – пусть они действуют даже на уровне одного села – могут обращаться к разным идентификациям, когда собирают коалицию, заявляющую те или иные требования. И даже те, кого принято именовать этническими предпринимателями, могут уходить от этнического, по крайней мере, в риторике, пытаясь вызвать к жизни иную, неэтническую, солидарность. Например, обращаться ко всем односельчанам, не отличая их этническую принадлежность. Или делать акцент на гражданских и социальных правах. Почему в одних случаях этническое считают целесообразной и достаточной «политической платформой», а в других – стараются не обращаться к нему, причем одни и те же лидеры в схожих ситуациях? Какими дополнительными доводами подкрепляют «права» и «интересы» этноса, и почему? Эти вопросы также имеют значение для исследования.

Вероятно, наиболее уязвимое место этого текста – то, что имена Бурдье и Латура здесь находятся рядом, хотя последний много и подчас иронично полемизирует с первым. Попробуем оправдаться. Говоря об этническом, будет уместно помнить весьма продуктивное сомнение, которое Латур высказывает по поводу особой рефлексивности, якобы присущей социологу, опираясь на которую он, называя вещи своими именами, придумывает за своих респондентов их мотивации. Призыв следовать за объяснениями респондентов, не навязывая им собственной теории, в случае с этносом особенно актуален.

Но актуально и понятие символической власти – власти проводить и поддерживать различия, власти называть и категоризировать, изобретенное Бурдье. В его работах акцент стоит на символической власти как одном из аспектов власти государства, но она может принадлежать не только государству и не только правящей элите. Разговор об этническом это еще и разговор о конкуренции проектов категоризации, конкуренции номинаций.

Другая важная для нас часть наследия Бурдье – это его концепция «овеществления» групп, категорий, различий. «Овеществления» не как аналитического приема, а как одного из проявлений символической власти, когда категория или название получает утверждение в праве, институтах, политической практике и начинает действовать как «вещь». «Социальное существо является тем, что было, но и то, что однажды было, навсегда вписано не только в историю, что само собой разумеется, но и в социальное существо, в вещи, а также в тела. Образ открытого будущего с бесконечными возможностями скрывал то, что каждый из новых выборов (…) способствует сокращению универсума возможного или, точнее, увеличению веса институировавшейся в вещах и телах необходимости».[14] Так, по аналогии с аппаратом классового представительства можно описать «аппарат этноса», включая сюда не только этнических активистов и этнические организации, но и влиятельных интеллектуалов, чиновников, попавших во власть вследствие той или иной версии «ливанского протокола». С необходимыми изменениями предложенный Бурдье анализ аппарата представительства может быть применен и к этносу.

Наконец, важное слово – «вещь». Исследованию об этничности будет созвучно предложение Латура включать в анализ не только связи между людьми но и связи между людьми и объектами, в том числе материальными. Мы предполагаем, что именно это может быть ключом к некоему, пока неясному порядку в хаосе проявлений этнического и полемик об этническом.

Мы заметим, что «этническое» может проявляться по-разному в разных ситуациях и в разных местах физического пространства. К нему как к политическому аргументу могут обращаться люди с разным опытом, разными интересами, разным образом жизни. Активисты, принадлежащие к одному и тому же этносу, но действующие в разных местах, могут оказаться совершенно равнодушными к борьбе, в которую они вовлечены каждый на своем месте. Содержание их политических требований может быть разным, причем этническая солидарность оказывается не сплошной, а прерывистой, работая в одних ситуациях и не проявляя себя в других.

Трудность здесь в том, что на уровне анализа идеологий мы можем и не заметить различий. Наши гипотетические этнические активисты могут обращаться к одному и тому же видению общей истории, схожим образом рассуждать о своей этнической принадлежности. Они могут схожим образом описывать своих «врагов» и «союзников». Поэтому важно, вокруг каких объектов в каждом конкретном случае выстраивается взаимодействие, которое хотя бы одна из сторон обозначает как этническое. Это язык, земля, город, образование, нравственность, спортзал, вера, история, государственная или муниципальная должность – оставляем список открытым, потому что сформируется он в поле. Такие объекты должны быть включены в анализ этнического, потому что без них этот анализ вряд ли будет полон.

Исследовательская стратегия

Цель исследования состоит в том, чтобы выявить и описать устойчивые социальные структуры, механизмы, которые способствуют поддержанию этноса как сущности, от имени которой выдвигаются коллективные политические требования. При этом мы не ожидаем, что эти механизмы окажутся универсальными. Наоборот, можно предположить, что в каждом конкретном случае может сложиться индивидуальная, особая констелляция факторов, которые поддерживают политическое значение этноса.

Такой подход предусматривает пристальное внимание к каждому конкретному случаю проявления этнического, который попадает в исследовательский фокус. Объем материала окажется неисчерпаемым, если не ограничить набор кейсов, которые будут исследоваться. Такое ограничение неизбежно окажется в той или иной степени искусственным. Фокусируя внимание на ограниченном числе взаимодействий, которые хотя бы одна из их сторон определяет в этнических категориях, мы рискуем не заметить, что гораздо большее число взаимодействий вовсе не имеет этнического аспекта. Сильно забегая вперед, рискнем предположить, что этническое – вообще переоцененный политический актив. Как избежать воспроизводства этой переоценки? Во-первых, через максимально детальное прослеживание полемик, ведущихся внутри каждого кейса. Во-вторых, через такой подбор респондентов и участников фокус-групп, который исключил бы дискурсивную монополию этнических активистов.

Мы планируем исследовать следующие кейсы:

· Cитуация вокруг земель отгонного животноводства в Дагестане.

· Национальная политика в Чеченской Республике.

· Пригородный район Северной Осетии после осетино-ингушского конфликта.

· Этничность в «двусоставных» республиках (КБР, КЧР).

· «Национальный вопрос» в Ставропольском крае.

· «Кавказ в мегаполисах» - этнический активизм в крупных городах (Москва, Петербург).

Полевое исследование будет проводиться на основе двух методов – глубинных интервью и фокус-групп. Этот выбор обусловлен несколькими соображениями. Во-первых, задача выявления разнообразия позиций и полемик по поводу тех или иных взаимодействий, которые хотя бы одна из их сторон определяет в этнических категориях, требует подробного разбора кейсов, который включал бы не только мнения, скажем, этнических активистов или рядовых участников, но и взгляды «со стороны» на ту или иную ситуацию. Эту ситуацию нужно увидеть и описать как можно более полно, включая и ее «неэтнические» аспекты. Такой задаче отвечает глубинное интервью.

Во-вторых, «этнические» аргументы, высказываемые в полемиках, не должны остаться единственными доступными для исследования. Исследуя кейсы, мы неизбежно обращаемся к тем, кто в них вовлечен, тем, кто либо воспринимает их сквозь призму этнических категорий, либо полемизирует с таким восприятием. В то время как наша тема предполагает, что должно быть оценено также то, как этничность «работает» за пределами круга людей, который тем или иным образом вовлечен в политику, пусть и на микроуровне. Поэтому важны те мнения об этническом, которые принадлежат респондентам, не вовлеченным в политику, нужно оценить, как именно рядовой гражданин воспринимает предлагаемые ему проекты категоризации. Причем массовые опросы едва ли могут удовлетворительно ответить на этот вопрос. Опрос предполагает категоризацию, заданную самим исследователем. В то время как наше исследование исходит из тех объяснений, которые предлагают сами респонденты.

Установка на следование за респондентами задает определенные требования к вопроснику интервью и сценарию фокус-групп. С одной стороны, мы не можем проводить их в режиме совершенно свободного разговора вокруг тем, которые респонденты сочтут имеющими отношение к этничности, поскольку это может лишить нас материала для сопоставлений различных мнений и различных ситуаций. С другой стороны, важно не навязывать в той или иной форме респондентам нашей собственной теории по поводу этнического, а в идеале – вовсе не предлагать им говорить об этническом, чтобы значимость этой темы в ряду других была проявлена естественным образом.

Выходом могут стать вопросники и сценарии, с достаточно общей, но при этом ясной структурой, которая позволила бы сопоставлять повествования разных респондентов и участников фокус-групп. При этом структура вопросников и сценариев должна строиться не от какого бы то ни было теоретического видения проблемы этнического, а от повествования как такового.

Одно из возможных решений может, например, заключаться в использовании — в качестве основы нарратологического инфраязыка — модели повествовательной синтактики, предложенной А. Ж. Греймасом.[15] Актантная схема Греймаса претендует на применимость в отношении любого повествовательного текста. В нашем случае это может быть и отдельное событие, и их цепочка. Исходным пунктом для рассуждений Греймаса при этом выступала синтаксическая структура обычного повествовательного предложения, в которой есть «субъект», «объект», «обстоятельство» и «дополнение». В соответствии с этими элементами в модели Греймаса выделяются три семантические оси и шесть актантов:

· ось желания (Субъект – Объект),

· ось испытаний (Помощник – Противник),

· ось коммуникации (Адресант – Адресат). (Рис. 1)

greimas.png

Рис. 1. Актантная схема А. Ж. Греймаса.

Поясним роли, характерные для каждого из актантов:

– Субъект направлен на Объект, стремится к установлению связи с ним (желает или ищет его);

– Помощник способствует установлению связи между Субъектом и Объектом;

– Противник препятствует установлению связи между Субъектом и Объектом;

– Адресант запрашивает установление связи между Субъектом и Объектом;

– Адресат выигрывает от установления связи между Субъектом и Объектом (Адресант и Адресат часто совпадают).[16]

Греймас отмечает, что характер «желания», определяющего влечение Субъекта к Объекту в разных повествованиях может быть разным. Разные его разновидности Греймас называет «тематическими силами» и признает, что закрытый перечень такого рода сил едва ли может быть составлен.[17]

Попробуем перевести схему Греймаса в последовательность вопросов:

· Каков набор основных действующих лиц?

· Чего они хотят?

· Откуда возникли эти устремления?

· Каковы будут последствия реализации этих устремлений? (Кто (что) выиграет/проиграет?)

· Кто (что) препятствует реализации их устремлений?

· Кто (что) содействует реализации их устремлений?

Достоинство этой схемы в том, что с ее помощью могут быть проанализированы повествования о разнообразных ситуациях разного масштаба – от борьбы за должности на уровне общественной организации или муниципалитета и до политической борьбы в масштабах республики. В то же время она дает возможность сопоставлять повествования и проявлять полемики по поводу групп, действующих лиц, сил, факторов, не навязывая некоего априорного их видения.


[1] Брубейкер Р. Этничность без групп. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012.

[2] Tilly C. The Emergence of Citizenship in France and Elsewhere // International Review of Social History. Vol. 40, Sup. S3. 1995. P. 223-236.

[3] Mann M. The autonomous power of the state: its origins, mechanisms and results //
European Journal of Sociology. Vol. 25, Issue 2.1984. P. 185-213.

[4] Сталин И.В. «Марксизм и национальный вопрос». URL: http://www.1stalin.ru/2-19.htm

[5] Наиболее яркий и убедительный пример такой полемики: Тишков В.А. Реквием по этносу. М: Наука, 2003.

[6] Брубейкер Р. Этничность без групп. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012. С. 160.

[7] Бурдье П. Мертвый хватает живого // Бурдье П. Социология социального пространства. СПб.: Алетейя, 2001. С. 129.

[8] Накануне всероссийской переписи населения 2010 года Международная черкесская ассоциация обратилась в Институт этнологии и антропологии РАН с просьбой дать заключение по вопросу о том являются ли шапсуги, черкесы, адыгейцы, кабардинцы единым черкесским (адыгским) народом. Такое заключение за подписями заведующего сектором Кавказа С.А. Арутюнова и заместителя директора института В.Ю. Зорина было дано (его текст на бланке института включавший аргументацию, подписи и печать занял одну машинописную страницу). Впоследствии оно было использовано в кампании, которую проводила МЧА, призывая шапсугов, черкесов, адыгейцев и кабардинцев определять при переписи свою этническую принадлежность как черкесскую. См. «Черкесы. Заключение РАН об этнониме Черкес и топониме Черкесия». «Адыгэ Хэку». 24 января 2010 г. URL: http://www.aheku.net/articles/russian/etno/cherkesy

[9] «Новая российская статистика разделила грузин на 12 национальностей». «Грузия-online». 29 апреля 2010 г. URL: http://www.apsny.ge/interview/1272566326.php

[10] Латур Б. Пересборка социального. Введение в акторно-сетевую теорию. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2014. С. 47.

[11] Бурдье П. Социальное пространство и символическая власть // П. Бурдье. Социология социального пространства. СПб., Алетейя, 2001. С. 68.

[12] Здесь необходима оговорка. Тилли употреблял слово entity (объект, сущность), но тот смысл, который он вкладывал в это понятие в данном случае – коллективный ответ на вопрос «кто мы?» - ясно указывает не на «вещь в мире», а на «точку зрения на мир».

[13] Тилли Ч. Борьба и демократия в Европе, 1650 – 2000. М.: Издательский дом ГУ – ВШЭ, 2012. С. 94 – 96.

[14] Бурдье П. Мертвый хватает живого // Бурдье П. Социология социального пространства. СПб., Алетейя, 2001. С. 142.

[15] Греймас А.-Ж. Размышления об актантных моделях // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму / Пер. с франц., сост., вступ. ст. Г.К. Косикова. – М.: Прогресс, 2000. – С. 158–163.

[16] Важно понимать, что определенный актант включает целый класс персонажей и может воплощаться в самых различных «актерах», в том числе и в нескольких, а также может опускаться.

[17] Греймас А.-Ж. Размышления об актантных моделях // Французская семиотика: От структурализма к постструктурализму / Пер. с франц., сост., вступ. ст. Г.К. Косикова. – М.: Прогресс, 2000. – С. 164-165. 



Источник:  Источник
Автор:  Бадма Бюрчиев
Выходные данные:  Sunday weekly

На предыдущую страницу

Все новости проекта