Кавказское сотрудничество

 
01.12.2014

К методологии проекта «Этнос и политика на Северном Кавказе»

Хотя «парад суверенитетов» остался в прошлом, деполитизации этнического разнообразия в России не произошло. Мы наблюдаем массовые мобилизации под «этническими» лозунгами, проявления социального протеста, окрашенные в этнические тона, влиятельные публичные дискурсы, оперирующие этническими категориями.

Этническое разнообразие проблематизируется в контексте политической целостности страны и гражданского единства. Полемика как о русском национализме, так и о национализмах вообще, оказывается одной из центральных в публичной политике. В ходе предвыборной кампании по выборам президента в 2012 г. Владимир Путин придал этой теме приоритет: в ряду его программных статей текст «Россия: национальный вопрос» был опубликован первым после вводной статьи «Россия сосредотачивается».

Возникшие в прошлом конфликты, маркируемые как межэтнические, например, осетино-ингушский, успешно заморожены, но так и не получили разрешения. Хотя они не оказывают непосредственного влияния на государственную политику (в том числе и потому что сфера принятия политических решений в большой мере автономна от сферы массовых настроений и общественных дискуссий), но сохраняют свое значение как фактор общественной жизни; влияют не столько на то, какие политические решения принимаются, но на то, какие решения не могут быть приняты.

Само «этническое» переживает трансформацию, вступая в динамичные процессы соперничества и симбиоза с другими идентификациями – религиозной или региональной, – и это приобретает политические последствия в виде прозелитизма политического ислама под лозунгами снятия этнических противоречий внутри единой уммы или в виде «антимигрантских» мобилизаций.

Во всех этих процессах можно обнаружить признаки политической манипуляции, однако это не делает менее актуальным вопрос, почему предметом манипуляции оказывается именно «национальный вопрос», то есть, в конечном счете, наличие этнического, конфессионального и культурного разнообразия в России.

Методологическая рамка

«Этническое» как одна из категорий социального пространства, отличается сильно выраженными примордиальными элементами, из которых самый очевидный – язык. Примордиалистские подходы к этносу обычно расцениваются как противоположные конструктивистским, однако Р. Брубейкер показывает, что при определенном взгляде на «этническое» данные подходы могут выступать в качестве взаимодополняющих.[1] Отметим, что примордиальные элементы не делают этническое уникальным социальным феноменом: многие иные социальные характеристики также являются «наследуемыми», и в этом смысле примордиальными. Напрашивающийся пример – наследственная аристократия. «Унаследованный, присвоенный наследством наследник не имеет надобности выражать свою волю, т. е рассуждать, выбирать и сознательно принимать решения, чтобы делать то, что соответствует и отвечает интересам наследства, его сохранения и приумножения. Строго говоря, он может и не осознавать ни того, что делает, ни того, что говорит и (тем не менее) не делать и не говорить ничего такого, что не согласовывалось бы с требованием наследства».[2]

В России есть давняя и достаточно влиятельная традиция рассматривать этнические группы в качестве объективно существующих сущностей, обладающих собственной волей, интересами и способностью к целеполаганию. Собственно научная полемика с этим взглядом[3] оказывается не слишком результативной. В том числе и потому, что Россия имеет дело с советским наследием «институционализированной» этничности – системой разностатусных национально-административных автономий, поддерживавшейся государством этнической категоризацией, когда этническая принадлежность фиксировалась в паспорте и иных документах и могла влиять на перспективы образования и карьеры. Сама категория этноса в общественных науках не подверглась такой деконструкции, которую пережила, например, категория класса. Конструктивизм во многом остается поверхностным: изучая различные политические интерпретации «прав» и «интересов» того или иного этноса, он, в то же время редко подвергает сомнению само существование этих «прав», «интересов», «травм».

Говоря о теоретическом наследии структурализма, Бурдье отмечает, что главный вклад этого течения заключается в применении к социальному миру реляционного способа мышления: «способа современной математики или физики, который идентифицирует реальность не с субстанциями, а со связями».[4] Этой логике отвечает и подход Р. Брубейкера, который призывает перенести внимание с группы как «вещи-в-мире» на группу как «точку зрения на мир», с группы как законченной, ставшей сущности на групповость как подвижную характеристику тех или иных социальных отношений, группообразование как процесс, в котором различные участники осуществляют различные стратегии. Брубейкер отмечает, что при таком подходе возможно уйти от вполне схоластической дискуссии о различиях между «этносом», «нацией», «расой» - реляционная перспектива делает эти различия несущественными. Это соображение особенно ценно для российских условий, где сосуществуют, конкурируя или дополняя друг друга, разнообразные проекты социальных категоризаций и идентификаций, в той или иной мере соотнесенные с «этническим». Начиная с «общероссийской гражданской идентичности» или «дагестанской гражданской нации» и заканчивая «кавказцами», «мусульманами», «мигрантами», «казаками» и проч., если не считать «традиционных», то есть унаследованных с советской эпохи этнических идентификаций. Хотя подавляющее меньшинство этих проектов могут расцениваться как успешные – в том отношении, удалось ли их создателям обеспечить их массовое признание – все они в большей или меньшей степени участвуют в воспроизводстве «этнической» составляющей российского политического поля, влияя и на это поле в целом.

Многообразие политических проектов, так или иначе соотносимых с «этническим», делает плодотворным помещение «этноса» в контекст иных политических сущностей, от имени которых формулируются и заявляются коллективные требования. Рассуждая о демократизации, Чарльз Тилли делил политические сущности (entities), т. е. коллективные ответы на вопросы «кто мы?», «кто они?», на укорененные, органичные (embedded) и отвлеченные (detached). Четкой границы между двумя видами сущностей нет, это два полюса, между ними располагается бесчисленное множество вариантов. От семьи, сущности предельно узкой, принадлежность к которой переживается непосредственно, до гражданства, которое требует для своего создания и поддержания сложные социальные механизмы, но охватывает огромные общности людей. Демократизация, как ее описывал Тилли, сопровождается тем, что центры координации для выдвижения коллективных политических требований постепенно сдвигаются от органичных сущностей к отвлеченным – от семей, цехов и деревень к профсоюзам и политическим партиям.[5]

Рискнем высказать предположение, что устойчивое значение в постсоветской политике «этноса» как сущности, от которой выдвигаются политические требования, связано с тем, что данная сущность сочетает в себе сильные стороны органичной и отвлеченной – непосредственное переживание принадлежности и широкий охват. Подчеркнем, что социальные механизмы, обеспечивающие устойчивое функционирование «этнического» как политической сущности, в большой своей части были построены в советскую эпоху и поддерживаются до сих пор целенаправленными усилиями государственных властей.

Поддерживая призыв Брубейкера к отказу от «овеществления» этнических групп как аналитического подхода, нужно оговориться, что их «овеществление» как социальное явление существует – причем не только на уровне повседневных описаний и презентаций. Бурдье описывал делегирование представителю группы права говорить и действовать от имени группы. В предельном случае, группа существует только потому что существует ее представитель, а представитель существует постольку, поскольку существует группа.[6] Группа участвует в политике только через своего представителя, а также аппарат представительства. В случае с классом такими аппаратами будут политические партии, партийная пресса и иные публично-политические институты, которые изнутри и извне их рассматриваются как представляющие интересы класса. Подобным образом можно описать и «аппарат этноса», включая сюда не только этнических активистов и этнические организации, но и влиятельных интеллектуалов, чиновников, попавших во власть вследствие той или иной формальной или неформальной версии «ливанского протокола». В работе политических представителей этноса в конечном счете он и «овеществляется» как явление социального мира. «Социальное существо является тем, что было, но и то, что однажды было, навсегда вписано не только в историю, что само собой разумеется, но и в социальное существо, в вещи, а также в тела. Образ открытого будущего с бесконечными возможностями скрывал то, что каждый из новых выборов (…) способствует сокращению универсума возможного или, точнее, увеличению веса институировавшейся в вещах и телах необходимости».[7]

Исследование этноса в политике через анализ «стратегий овеществления», проявляющихся в заявлениях и действиях политиков, разрабатываемых интеллектуалами дискурсах, повседневных практиках множества действующих лиц, тем или иным образом соприкасающихся с «этническим», позволяет учесть как способность этноса к воспроизводству (суть его примордиальных свойств), так и влияния, которые оказывают на это воспроизводство стратегии «этнических представителей». Такой подход даст базу для сопоставлений различных «этносов» как проектов по созданию политических сущностей, проектов, которые находятся в становлении и взаимодействии, при этом возможно отойти от формальных сравнений по численности этноса, наличия у него важных политических и культурных институций (например, статус республики в составе России или филологическая кафедра в университете), силе этнических организаций и проч. Он также позволит уловить зачастую интуитивно очевидные, но аналитически не проявленные отличия в том, как один и тот же этнос работает в разных социальных и политических ситуациях (например, горное село – столица республики – «обычный» регион РФ – столичный мегаполис).

Исследование должно затрагивать три аспекта существования этноса: аспект коллективных действий, аспект дискурсов и перформативный аспект.

Аспект коллективных действий: политические мобилизации под этническими лозунгами, политика региональных элит в отношении «этнического», «академическая политика», т. е. борьба за командные высоты в академическом поле, деятельность этнических активистов и этнических организаций.

Дискурсивный аспект: формирование нарративов об «этносе», начиная с конкретного этноса и заканчивая «этническим» в целом, конкуренция нарративов, в том числе в академической политике.

Перформативный аспект: проявления «этнического» в повседневной жизни.

Цели и задачи исследования

Цель проекта – объяснить устойчиво высокую роль этноса как сущности, от имени которой выдвигаются коллективные политические требования, и предложить пути деполитизации этнического разнообразия и этнических различий.

Это потребует ответа на следующие вопросы:

• Как связана этничность и доступ к экономическим и политическим ресурсам?

• Как этничность взаимодействует с иными социальными категориями: религиозной принадлежностью, локальными (например, сельской или региональной), профессиональными и другими (само)идентификациями?

• Как проходят политические мобилизации под этническими лозунгами, как и почему эти мобилизации влияют на политические назначения и политический курс?

• Объектом исследования станут политические мобилизации под этническими лозунгами в их взаимодействии с иными формами политических мобилизаций.

• Насколько широка этническая солидарность и как она организована по вертикали и по горизонтали?

• Какие нациестроительские политики ведут региональные элиты?

• В каких ситуациях «этническое» становится важным? Как оно работает в «массовой» повседневной жизни? Есть ли этнические кварталы в городах? Есть ли этнические группы в университетах, формальные и неформальные? Этнические кафе? Этнические парки? В какой части географического и социального пространства «живет» этническое?

• Структура «этнического». Что может включать в себя идентификация, понимаемая как этническая? Как устроены «вложенные» идентификации («аварец» - «дагестанец» - «кавказец» - «мусульманин» - «гражданин России»). В каких ситуациях одни из элементов этой структуры становятся важными? В каких ситуациях они противоречат друг другу?

• Как ведется борьба за «называние»? «Эти земли кумыкские», «эти земли черкесские», «эти земли русские» и проч. Кто участвует в этой борьбе? Какова роль гуманитарного знания и статусных позиций внутри академического поля? Кто и почему оспаривает сам авторитет академического «называния» и насколько действенно?



[1] Р. Брубейкер. Этничность без групп. М.: Издательский дом Высшей школы экономики, 2012. С. 160.

[2] П. Бурдье. Мертвый хватает живого. В кн. П. Бурдье. Социология социального пространства. СПб., «Алетейя», 2001. С. 129.

[3] Наиболее яркий пример такой полемики: В.А. Тишков. Реквием по этносу. М.: 2003.

[4] П.Бурдье. Социальное пространство и символическая власть. В кн. П. Бурдье. Социология социального пространства. СПб., «Алетейя», 2001. С. 68.

[5] Ч. Тилли. Борьба и демократия в Европе, 1650 – 2000. М.: Издательский дом ГУ – ВШЭ, 2012. С. 94 – 96.

[6] П.Бурдье. Делегирование и политический фетишизм. В кн. П. Бурдье. Социология социального пространства. СПб., «Алетейя», 2001. С.

[7] П. Бурдье. Мертвый хватает живого. В кн. П. Бурдье. Социология социального пространства. СПб., «Алетейя», 2001. С. 142. 



На предыдущую страницу

Все новости проекта